На саммите НАТО случилось примечательное событие: ряд лидеров стран‑участниц выступили с инициативой учредить банк альянса — чтобы через него привлекать частный капитал для военных нужд. При этом складывается впечатление, будто частный капитал до сих пор никак не задействован в современных конфликтах, где участвует НАТО.
Примечательно, что с этой идеей вышли именно наименее обеспеченные члены альянса. Их мотивацию в целом можно объяснить: в их представлении ключевой барьер для стран НАТО — нехватка финансов. Они исходят из того, что выделение Украине 100–200 млрд долларов способно серьёзно переломить ситуацию на линии фронта. Однако подобный взгляд выглядит излишне упрощённым — а то и откровенно циничным.
При этом крупнейшие доноры НАТО отнеслись к идее нового финансового института сдержанно. Европа имеет давнюю и не самую удачную историю вовлечения частного сектора в военные дела: от финансирования крестовых походов до использования каперов и деятельности торговых компаний вроде Ост‑Индской. Опыт неизменно оказывался проблемным — и в первую очередь для самой Европы. Итогом событий XX века стала чёткая модель, при которой монопольное право на применение силы и её финансирование закреплено за государством: именно такой подход доказал свою эффективность и рациональность в вопросах мобилизации ресурсов и ведения войн. В этой системе частный сектор выполняет вспомогательную роль — по сути, обеспечивает тыловую поддержку.
В состоятельных странах НАТО военное руководство обладает достаточным уровнем экспертизы, чтобы понимать: вопрос наличия сотен миллиардов долларов не является критическим. Такие суммы технически несложно эмитировать. Настоящая сложность кроется не в деньгах, а в дефиците материальных и — что особенно важно — нематериальных ресурсов.
Если говорить о материальной составляющей, то вооружение, боеприпасы и беспилотники невозможно «напечатать» средствами ФРС или ЕЦБ. Их производство требует оборудования, промышленных мощностей и квалифицированной рабочей силы. Чтобы нарастить выпуск до нужных объёмов, придётся перераспределить ресурсы: изъять рабочую силу, сырьё и энергоносители из других отраслей, тем самым сократив их возможности. В масштабах экономики той же Германии милитаризация неизбежно означает снижение ресурсной обеспеченности иных секторов — проще говоря, кому‑то придётся сократить потребление.
Ещё более серьёзный вызов — нематериальные ресурсы. В текущих реалиях эта проблема практически неразрешима. Выпуск современной военной техники — от самолётов и ракет до танков и комплексов ПВО — требует развитой инженерной школы и множества узкоспециализированных производств, обладающих уникальными технологиями и ноу‑хау. Подобные технологии не продаются как стандартный товар: их можно либо заимствовать (например, через покупку лицензий), либо разрабатывать самостоятельно. Однако создание отдельных систем может занимать десятилетия и требовать колоссальных вложений.
Отдельного внимания заслуживает институт армии. Система подготовки офицерского корпуса — это масштабная инфраструктура, включающая механизмы отбора, обучения и профессионального роста кадров. Её невозможно просто перенять у кого‑то: она формируется внутри государства годами, поглощая значительную долю ВВП. В европейских странах на протяжении многих лет наблюдалось систематическое сокращение военных расходов — а значит, и ослабление этой системы. Теперь, когда потребность в сильных вооружённых силах вновь стала острой, быстро восполнить образовавшиеся пробелы не получится.
Этот комплекс проблем никак не решается созданием очередного финансового института. С учётом всего сказанного наиболее вероятной целью учреждения DSRB видится формирование ещё одного механизма перераспределения средств: по сути, это может стать каналом, по которому капитал западноевропейских инвесторов будет оседать в руках коррумпированных чиновников в Восточной Европе.
About The Author
